Б. Семья

Семья находится под зашитой государства.
Конституция СССР

"Красный треугольник" - название баллады Александра Галича - лаконичное и исчерпывающее определение политики партии по отношению к семье с первого дня революции. Любовный треугольник - понятие, возникшее, видимо, одновременно с моногамной семьей: он, она, третий (третья). В 1970 г., когда празднование столетия со дня рождения В. И. Ленина достигло пароксизма, среди сотен анекдотов, возникших как противоядие, появилась шутка относительно выпуска в СССР трехспальных кроватей, ибо Ленин всегда с нами. Постоянное присутствие Ленина (Партии) как третьего "угла" определяет особенность "красного треугольника".
Революция, ставившая своей целью переделку не только общества, но - в первую очередь - человека, не могла не рассматривать семью, как важнейший объект атаки. Проникновение в первичную клетку общества, в ее генетическую структуру - было условием достижения цели.
В наступлении на "буржуазную семью" использовалась тактика, знакомая по школьной войне: законодательные меры и идеологическая атака. В числе самых первых актов молодой советской власти (18 и 19 декабря 1917 г.) были законы о гражданском браке (занявшем место церковного) и о разводах. Не было случайностью составление в самую первую очередь кодексов законов о семье (16 сентября 1918 г.) и школе (30 сентября того же года).
В первое послереволюционное десятилетие семья СССР испытывает первый шок. Кодекс о семье и браке 1926 года, развивает положения кодекса 1918 г. до предела (развод, например, может быть произведен по желанию одного лишь супруга, который не обязан извещать другого супруга - достаточно послать в ЗАГС почтовую открытку), подводя законодательный итог революционной ломке семьи и нравов. Кодекс 1926 г. был - по мысли его составителей - последним шагом на пути к окончательному исчезновению семьи как социального института. В 1930 г. Малая советская энциклопедия, цитируя одного из первых юристов-большевиков П. Стучку, утверждавшего, что "семья является первичной формой рабства", обещала в ближайшее время отмирание семьи - вместе с частной собственностью и государством.80
Сознавая невозможность немедленной отмены семьи законом, создатели нового мира приступили к ее разрушению изнутри. "Семья еще не разрушена, - констатирует в 1924 г. педолог А. Залкинд. - Нищее пролетарское государство ни в воспитании, ни в хозяйственном отношении не в силах еще полностью заменить семью, и поэтому семью необходимо революционизировать, пролетаризировать. Роль молодняка в этом вопросе огромная".81 Наступление на семью велось широким фронтом. Объектами обработки были, в первую очередь, "молодняк", т. е. молодежь, дети и женщины: "слабые звенья" в семейной цепи.
Эмансипация женщины - извечная тема утопий. Н. Чернышевский представил в Что делать? освобождение женщины непременным условием социального освобождения. Для него, как и для многих других утопистов, освобождение женщины означало, во-первых, уравнение женщины с мужчиной, во-вторых, разрушение моногамной семьи, которая закабаляет женщину.
Советский революционный закон "раскрепостил" женщину, уравняв ее в правах с мужчиной - в семье. Одновременно ведется активная кампания по распространению новых взглядов на половую жизнь, которые должны привести к внутренней эмансипации женщины. Широчайшую известность приобретают призывы к "свободной любви" коммунистки, первой женщины-министра (народного комиссара социального призрения), в свободное время писательницы Александры Коллонтай. Взгляды А. Коллонтай приобретают широкую популярность, становятся эталоном новой морали. Об успехах борьбы с семей свидетельствуй Ленин. Беседуя с немецкой коммунисткой Кларой Цеткин, вождь Октября жаловался: "Хотя я меньше всего мрачный аскет, но мне так называемая "новая половая жизнь" молодежи, а часто и взрослых, довольно часто кажется чисто буржуазной, кажется разновидностью доброго буржуазного дома терпимости... Вы, конечно, знаете знаменитую теорию о том, что в коммунистическом обществе удовлетворять половые стремления и любовные потребности так же просто и незначительно, как выпить стакан воды. От этой "теории стакана воды" наша молодежь взбесилась". Ленин утверждает: "Все это не имеет ничего общего со свободой любви, как мы, коммунисты, ее понимаем".82 Основатель советского государства не объясняет, как коммунисты понимают свободную любовь. Более того, при жизни, за своей подписью он ничего не опубликовал на эту тему. Воспоминания Клары Цеткин - они стали навечно базой советской сексуальной морали - были напечатаны только после смерти Ленина.
Столкновение двух концепций - Ленина и Коллонтай - отражало разногласия тактического порядка. Ленин считал, что "революция требует напряжения сил от масс, от личности", Коллонтай полагала, что революция уже победила, поэтому следует использовать "крылатый эрос" "на пользу коллектива".83 Ленин молчал - при жизни - понимая, что "крылатый эрос", "свободная любовь" способствуют разрушению буржуазной семьи.
Александра Коллонтай закончила свою повесть о свободной любви призывом: "Жить и любить. Как пчелки в сиренях! Как птицы в гуще сада! Как кузнечики в траве".84 Литературная бездарность Любви пчел трудовых не мешает (может быть, помогает?) широкой популярности "теории свободной любви". В ней есть главные компоненты "нового": освобождение женщины и мужчины от уз буржуазной семьи и классовая иерархия в области половых отношений. Диалектическое отношение к свободе особенно наглядно проявилось в отношении к "свободной любви". Теоретики "стакана воды" проповедуют полную свободу, но настаивают на необходимости классового "выбора". А. Коллонтай резко осуждает героя своей повести - коммуниста, оставившего пролетарку ради буржуазной женщины.
Молодая пролетарская литература делает конфликт Между "душой" и "телом" одним из главных новых сюжетов. В повести А. Тарасова-Родионова Шоколад чекист погибает, ибо не устоял перед чарами женщины из враждебного класса. В знаменитом в 20-е годы романе С. Семенова Наталья Тарпова героиня после мучительных колебаний выбирает коммуниста. Поэтическое выражение классовая и половая гармония находит в стихах: "... Поцелуи бросаю острей и звончей. Строки Маркса падают на кровать из карманов Большие идеи равенства всех людей... Мои ласки их на миг унесут, одурманя, Чтобы после им всплыть еще ясней".85 Автор катехизиса половой жизни пролетариата (Революционных норм полового поведения), отмечая, что "половая жизнь большей части современных людей характеризуется еще резким конфликтом между социальными симпатиями человека и его чувственными половыми влечениями",86 требует: "Половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности".87
Литература 20-х годов верно отражала смятение умов и чувств, вызванное революционными лозунгами, призывами строить "новую жизнь", бороться со "старой семьей". Даша Чумалова, первая в советской литературе "освободившаяся женщина", отстаивает свое равноправие с мужчиной на работе и в личной жизни. Ревнующему ее мужу она отвечает: "В нас самих должна быть беспощадная гражданская война. Нет ничего более крепкого и живучего, чем наши привычки, чувства и предрассудки. У тебя бунтует ревность, - я знаю. Это хуже деспотизма. Это такая эксплуатация человека человеком, которую можно сравнить только с людоедством". Даша Чумалова - редкий пример использования женщиной права на "свободную любовь". Десятки романов изображали трагическую реальность: несчастных девушек и женщин, одурманенных революционными лозунгами. А. Луначарский вынужден был вступиться за них. Он приводит типичный диалог советской молодежи а 20-е годы. "Мужчина: Пол, удовлетворение пола есть вещь простая, надо отучиться об этом задумываться. Женщина: Может быть, это и правильно, может быть, это и научно, но все-таки как же это будет: если ты меня бросишь, а у меня будет ребенок, то что же мне делать? Мужчина: Какие мещанские рассуждения! Какая мещанская предусмотренность! До какой степени ты сидишь в буржуазных предрассудках! Нельзя тебя считать за товарища!" Луначарский подводит итог: "И запуганная девушка думает, что она поступает по-марксистски, по-ленински, если она никому не отказывает".89 Комсомолец Хорохорин, чекист, а потом студент, персонаж из повести Льва Гумилевского Собачий переулок, убеждает свою однокурсницу: "Считал и считаю тебя хорошим товарищем! Ведь если бы я подошел к тебе и сказал, что я голоден, а мне нужно работать, разве ты не поделилась бы со мной по-товарищески куском хлеба?"90 Популярнейшая повесть 20-х годов - Луна с правой стороны Сергея Малашкина - рассказывает о судьбе крестьянской девушки Тани, вступившей в Комсомол и ставшей, после того, как ее убедили в революционности "свободной любви" - женой двадцати шести мужей.91 Типичность образа Тани подтверждается книгами писателей-комсомольцев, носящими автобиографический характер.92
Старый большевик П. Лепешинский в 1923 г. признает могучую силу теории "свободной любви": "Что можно противопоставить этой теории? - Родительский авторитет? - Нет его. Авторитет религии? - Нет его. Традиции? - Нет их. Моральное чувство? - Но старая мораль умерла, а новая еще не народилась..." Лепешинский подводит итог: "Старая форма семьи в общем и целом основательно разрушена, а новой еще нет".93 В 1923 г., через 6 лет после революции, диагноз старого большевика был тенденцией, планом и благим пожеланием.
Россия, став советской, оставалась крестьянской страной: более 80% населения жило в деревне. Разрушение семьи, разложение морали - не вызывали сомнения.
Революция пришла вслед за войной, сначала с Германией, а затем гражданской - предельно жестокой и беспощадной. Войны начали ломку семьи, разложение морали. Военные жертвы, в первую очередь гибель мужчин, породили явление, зарегистрированное первой переписью населения после войны (1926 г.) По предыдущей переписи (1897) число мужчин и женщин в России было почти одинаковым: 49,7% и 50,3%. В 1926 г. мужчин было на 5 млн. меньше, чем женщин. Половое неравновесие будет увеличиваться в дальнейшие годы (в 1959 г. женщин было на 20 млн. больше, в 1981 г. - на 17,5 млн.), во многом определяя характер советской семьи, нравственности, отношений между полами.
Революционные идеи, упав на благоприятную почву встречали - прежде всего в деревне - сопротивление. Их распространению мешали религия, вековые обычаи, экономический уклад. Война против религии ведется с помощью административных методов - ударов по церкви и идеологического наступления на "старый быт". Административные методы - закрытие храмов, аресты и казни священнослужителей, организация раскола в церкви - позволяли властям надеяться на положительные результаты в будущем. Идеологическая работа должна была дать немедленный результат - изменить образ жизни миллионов граждан советской республики. Троцкий, активно интересовавшийся "новым бытом", отмечает, что "образ жизни гораздо консервативнее экономики" и поэтому "в области семейных отношений мы всё еще, так сказать, находимся в 1920/21 гг., а не в 1923 г."94 Признавая большую сопротивляемость "быта" по сравнению с экономикой, которую очень легко было национализировать, народный комиссар по военным и морским делам, тем не менее измеряет изменения в образе жизни месяцами, в худшем случае - годом-двумя. В 1923 г. он сетует, что "быт" все еще - в 1920-1921 гг.
Рабочая власть - по словам Троцкого - "объяснила гражданам, что они имеют право рождаться, вступать в брак и умирать, не пользуясь магическими жестами и песнопениями людей в сутанах или других священных одеждах".95 Но сам Троцкий отлично понимал, что недостаточно "дать право" обходиться без религии: необходимо либо заставить, либо убедить перестать верить. Кампания по убеждению включала создание "атеистического эрзаца" религии. Ленин верил, что театр сможет заменить религию. Троцкий предлагал конкретные меры по использованию театра в антирелигиозной пропаганде. В книге о "новом быте" он с гордостью сообщает, что "рабочее государство имеет свои праздники, свои парады, свои символические спектакли, свою театральность".96
Первым шагом на пути к созданию "коммунистической обрядности" было использование религиозных обрядов: организуются "красные" крестины, "красные" свадьбы, "красные" пасхи и т. д. Широко пропагандируется замена имен на новые, которая должна была сигнализировать новое рождение в новом мире. В ЗАГСах вывешиваются рекомендательные списки имен для новорожденных, не имеющие ничего общего с религиозным календарем. В городе Иваново, например, рекомендовалось назвать новорожденную дочку: Атлантидой, Индустрией, Изидой, Травиатой, новорожденного мальчика: Изумрудом, Гением, Сингапуром.97 Троцкий одобрительно говорит о популярности таких имен, как Октябрина, Нинель (Ленин наоборот), РЭМ (Революция, Энергия, Мир) .98
Разрушение "старой" семьи, "старого" быта, который ассоциировался прежде всего с "религиозной отрыжкой" во всех ее видах, шло под лозунгом "новой морали". Молодой пролетарий, ставший студентом, размышляет: "Под гневный, инстинктивно найденный массами закон - в вузе подвели фундамент: "нравственно все, что служит мировой революции, а безнравственно все, что служит распылению рядов пролетариата, его дезорганизации и слабости..."Этот сжатый, как выстрел, закон открывал глаза, как душу, на все, что произошло в революции, на самого себя, на свое место в новой, строящейся жизни".99 Так размышляет литературный персонаж. Теоретик новой нравственности, в книге, рассчитанной на молодежь, объявляет: "старая нравственность умерла, разлагается, гниет". Главный признак новой нравственности - ее относительность. "Не укради" - заповедь "эксплуататорской" Библии, заменена великолепной "этической формулой товарища Ленина: "грабь награбленное"."100 Но это не значит, объясняет моралист, что "бандит, нападающий на гражданина, хотя бы и нэпмана, и присваивающий его имущество, тоже поступает этично". Этично, нравственно "только такое "укради", которое содействует благу пролетарского коллектива".101 Точно так же следует отвергнуть, например, заповедь "чти отца": "Пролетариат рекомендует почитать лишь такого отца, который стоит на революционно-пролетарской точке зрения, который воспитывает детей своих в духе верности пролетарской борьбе..." Заповедь "не прелюбы сотвори" не имеет места в рамках пролетарской этики, не потому, что грешно изменять мужу либо жене, а потому, что "поиски нового полового партнера" являются "очень сложной заботой", отнимают слишком много времени, энергии, представляют собой "грабеж... творчески классовых сил".102
Александр Воронский, один из организаторов советской литературы, влиятельнейший литературный критик, объясняя вред запрещенного цензурой романа Мы, ставил вопросы: "Можно ли принять и оправдать убийство связанного человека? Можно ли прибегать к шпионажу?" И отвечал: "Можно и должно..."103 А. Воронский приводил неопровержимый аргумент: "Мы, коммунисты... должны жить теперь как фанатики... В великой социальной борьбе нужно быть фанатиками. Это значит: подавить беспощадно все, что идет от маленького зверушечьего сердца, от личного, ибо временно оно вредит, мешает борьбе, мешает победе".104
Вопросы семьи, половой свободы, новой морали, борьбы со старым бытом вызывают в 20-е годы дискуссии, высказываются различные взгляды относительно тактики. Многие из этих взглядов полвека спустя удивляют своей откровенностью, открытым выражением взглядов, которые позднее будут излагаться лишь в закодированном виде. Все теоретики и практики социалистического строительства, а следовательно строительства нового человека, согласны с необходимостью регулирования государством интимной жизни граждан. Ни для кого из них нет сомнения, что государство должно определять все стороны жизни. В 20-е годы первый удар, нанесенный по семье, морали, быту, начинает процесс, об итогах которого убедительно говорит 60 лет спустя учебник "научного коммунизма": "Социалистический быт в корне отличается от быта буржуазного, где он выступает частным делом каждого. В условиях социализма забота об устройстве быта человека, о росте его духовных запросов, разумной организации его отдыха возводятся в ранг государственной политики".105 Поскольку учебник определяет быт как "непроизводственную сферу человеческого бытия, которая связана с удовлетворением материальных и духовных потребностей людей (в пище, жилище, одежде, коммунальном обслуживании, лечении, отдыхе, в умственном, культурном обслуживании) ",106 очевидно, что "в ранг государственной политики" возведена вся жизнь человека, ибо "производственная сфера", область трудовой деятельности также находится целиком в руках государства. Человек становится тоталитарным человеком - вся его деятельность определяется государством.
Шок революции, послереволюционное наступление на частную жизнь граждан дало результаты. Семья, - констатировал Троцкий, - расшаталась.107 Решающий удар был ей нанесен в начале 30-х гг. - во время коллективизации. Ликвидация индивидуальных крестьянских хозяйств вела к разрушению "буржуазной" семьи.
Коллективизация, которую Сталин очень точно назвал "великим переломом", была тотальной войной против всего населения страны, в первую очередь против крестьянства, сохранявшего через десять лет после революции некоторую независимость от государства. Война велась на широком фронте с использованием административных, законодательных и идеологических инструментов. Семья и мораль находились среди важнейших объектов наступления. По официальным данным, в 1931-32 гг. "было раскулачено и выслано в северные и восточные районы Союза 240.757 кулацких семей".108 Даже эта голословная цифра, при расшифровке, демонстрирует характер войны. В России крестьянские семьи, как правило, были многодетными, с 4-8 детьми. Семьи высылались "на север и восток", т. е. в Сибирь и Казахстан, целиком, включая отделившихся взрослых детей с их потомством. Средняя семья, таким образом, насчитывала двух стариков, шесть их взрослых детей с мужьями и женами, по четыре ребенка у каждой пары - всего 38 человек. Высылка в "отдаленные края" касалась части "раскулаченных", других выселяли из деревни, где они родились и прожили всю жизнь. Наконец, физическому истреблению подверглась никогда официально не объявленная цифра "кулаков". По подсчетам историков и демографов, она не менее 15 млн.
Борьба с "кулаками" выполняла важную воспитательную функцию. Первый секретарь ЦК комсомола С. Павлов, в разгар разоблачения "культа личности", сообщил, что в 30-е годы Сталин дал указания комсомолу: "На первый план выдвигалось, и это черным по белому записано, что первейшей задачей всей воспитательной работы комсомола является высматривание и распознавание врага, которого нужно потом убирать только насильственными методами экономического воздействия, организационно-политической изоляции и методами физического истребления".109
В ходе первого, послереволюционного, наступления на семью использовались для разрушения личностных, интимных отношений - женщины и молодежь. В ходе второго наступления основным инструментом становится - как подтверждает С. Павлов - молодежь. Роберт Конквест, анализируя цели "большого террора", приходит к выводу, что "разрушение семейных связей было осознанной целью Сталина... Сталин считал, что хорошему молодому коммунисту нужна не политическая подготовка, а качества энтузиаста-стукача".110 К этому необходимо лишь добавить, что воспитание энтузиаста-стукача и было политической подготовкой.
Первая половина 30-х годов - время крестьянского геноцида, было, одновременно и неизбежно, временем морального растления общества. В основе плана окончательной деморализации лежало воспитание ненависти к врагу и превращение доноса в высшую советскую добродетель.
Вскоре после вступления на престол Александр Второй получил тщательно разработанный отставным офицером и бывшим агентом Третьего отделения Липранди проект подготовки шпионов. Липранди указывал на необходимость начать работу в самом юном возрасте - с гимназии: обратить внимание на гимназистов, которые доносят на товарищей, поощрять их, помогать им после вступления в университет, а после окончания учебы брать - как опытных и образованных агентов - в полицию. Александр Второй отверг проект.111 В период коллективизации робкая идея отставного шпиона, неприемлемая в России второй половины девятнадцатого века, не только стала плотью, но приобрела чудовищные, невообразимые раньше размеры.
Комсомольский вождь А. Косарев, ликвидированный Сталиным в 1938 г. за увлечение "политической подготовкой молодежи", в 1932 г. объявил: "У нас нет общечеловеческой морали".112 Ненависть становится лозунгом дня, ненависть воспитываемая с самого младшего возраста. 13 февраля 1932 детская газета Дружные ребята меняет название на Колхозные ребята. Редакция объясняла перемену желанием детей: "Дружные - плохое название... Ведь мы не дружим с кулаками". Один из руководителей пионерской организации заявляет, что основная задача юных пионеров - "воспитать ненависть".113 Пионерская правда публикует стихи Поэма о ненависти.
Ненависть, направленная на "врагов", обращается на тех, кто находится рядом с детьми: на родственников, членов семьи, друзей и знакомых. Первой заповедью становится - разоблачение врага. Максим Горький, сыгравший решающую роль в растлении общества в 30-е годы, формулирует закон новой нравственности: "...Если "кровный" родственник является врагом народа, так он уже не родственник, а просто - враг и нет больше никаких причин щадить его".114
Донос - в первую очередь на бывших "кровных" родственников - становится долгом и добродетелью. Первым образчиком стало письмо сына одного из обвиняемых по делу о "вредительской" организации инженеров и техников, работавших в угольной промышленности. "Шахтинское дело", как оно популярно называлось, слушалось летом 1928 г. Во время процесса Правда опубликовала письмо, озаглавленное: "Сын Андрея Колодуба требует сурового наказания для отца-вредителя". В письме говорилось: "Являясь сыном одного из заговорщиков, Андрея Колодуба, и в то же время будучи комсомольцем... я не могу спокойно отнестись к предательской деятельности моего отца... Зная отца как матерого врага и ненавистника рабочих, присоединяю свой голос к требованию всех трудящихся жестоко наказать контрреволюционеров... Считая позорным носить дальше фамилию Колодуба, я меняю ее на фамилию Шахтин".115
Натравливание детей на взрослых, воспитание доносчиков становится важным элементом коллективизации. В кампании участвуют виднейшие партийные авторитеты. Н. Крупская советует: "Поглядите, ребята, кругом себя. Вы увидите, как много еще старых собственнических пережитков. Хорошо будет, если вы их будете обсуждать и записывать".'16 Народный комиссар просвещения А. Бубнов издает приказ, разрешающий школе отдавать под суд родителей, которые "нерадиво относятся к детям": ребенок доносит учителю, что недоволен отцом или матерью, школа передает дело в суд.117 Впрочем, открывается охота и на учителей Редактор Пионерской правды, излагая основы деятельности "деткоров", детских корреспондентов, писал: "Это значит, следить за учителем, быть зорким в борьбе за качество преподавания в классе".118 16 марта 1934 г. Пионерская правда опубликовала образец доноса: письмо "деткорки" Оли Балыкиной. Письмо занимало треть полосы газеты и начиналось: "В Спасск. В ОГПУ". В числе обнаруженных "врагов" был и отец девочки.
Моделью поведения в семье, идеальным героем советских детей, становится Павлик Морозов, мальчик донесший на отца, который был арестован и расстрелян. Родственники убили мальчика. Трагедия, случившаяся в сентябре 1932 г. в глухой уральской деревне, была использована пропагандой для фабрикации легенды о ребенке, предпочевшем духовное родство (с Партией) кровному (с отцом).
За исключением факта убийства Павлика и его брата Феди - все было состряпано в деле, которое закончилось массовыми расстрелами "кулаков".119 Один из активных деятелей "культурной революции" в Китае, организованной по советскому образцу, говорил: "Герой - это продукт партийного руководства, горячей помощи масс и труда писателя".120 Именно таким образом был сотворен "герой Павлик Морозов", только вместо "горячей помощи масс" были использованы работники ОГПУ. Особенностью .дела" героя-доносчика было изображение семьи, как террористической организации, разоблаченной благодаря присутствию в ней "верного сына партии". Мальчик написал донос на отца, который пошел под суд. Павлик и его брат были убиты. Дед и дяди мальчиков, обвиненные в убийстве, после "обработки" в тюрьме - признались и были приговорены к расстрелу. Бабушка - арестована и отправлена в лагерь. Только мать была оставлена "хранить" память о герое. Вторая особенность .дела" - роль писателей в создании мифологии доноса. Руководство кампанией взял на себя лично Горький. Он активно добивается установки памятника Павлу Морозову (Горький всегда уважительно называет мальчика полным именем, Павел - М.Г.), он автор нового морального закона - родство по духу значительно выше родства по крови, он пропагандирует широчайшее распространение "примера". Не ограничиваясь общими указаниями, писатель-гуманист предлагает конкретные действия: "Пионерам следует заняться также и по тем специфическим условиям, которые вызвали недавно довольно суровый декрет".121 Горький имеет в виду закон об "усилении борьбы с хищением социалистической собственности" от 7.8.1932, предусматривавший как наказание смертную казнь, либо, при наличии смягчающих обстоятельств, 10 лет лагеря. Великий писатель, властитель дум, требует, чтобы пионеры занялись охотой на "расхитителей", прежде всего на родителей.
Кампания приносит результаты. На первом съезде писателей, пионеры, пришедшие приветствовать "инженеров человеческих душ", с гордостью объявили, что "у нас тысячи таких, как Павлик".122 Потом начинают говорить о "миллионах" Павликов.
Дети, молодежь используются как эффективнейший инструмент разрушения семьи. Через них государство становится членом каждой семьи. Важнейшую роль в воспитании "государственных" детей играет литература. Значение литературы (и всех, связанных с ней областей культуры) в деле обработки ребенка подчеркивается в специальном постановлении Совнаркома и ЦК ВКП (б) об "усилении контроля за детской литературой".123
Один из самых распространенных лозунгов первой половины 20-х годов гласил: "Разрушая семейный очаг, мы тем самым наносим последний удар буржуазному строю". Коллективизация была последним ударом по последнему не полностью зависимому от государства классу - крестьянству и одновременно - ударом по "старой" семье, существовавшей без государственного "присутствия".
Во второй половине 30-х годов начинается "укрепление" семьи: новые законы ограничивают свободу развода, запрещаются аборты; утверждается новая советская нравственность, не уступающая пуританской строгостью нравственности викторианской Англии. Советские историки советской семьи объясняют изменение политики тем, что "... в сознании масс все более крепло нетерпимое отношение к распущенности в брачных отношениях".124 Историк-эмигрант проф. Курганов полагает, что партия учитывала "раздражение и крайнюю степень недовольства в народе" политикой направленной на "расшатывание семейных устоев".125 Советская история убедительно свидетельствует, что партия учитывает только то и только тогда, когда видит в этом выгоду для себя.
Партия начинает новую семейную политику в тот момент когда становится очевидным, что появилась уже советская семья - ячейка советского государства. Вильгельм Рейх, мечтавший о теории, объединяющей марксизм и фрейдизм, внимательно исследовавший связь социально-экономической и сексуальной структуры общества, анализируя нацистскую Германию и Советский Союз 30-х годов, пришел к выводу, что "авторитарное государство чрезвычайно заинтересовано в авторитарной семье: она превращается в фабрику, моделирующую государственную структуру и идеологию".126 Ошибка немецкого сексолога заключалась только в том, что он считал Советский Союз 20-х годов демократическим государством, поскольку там существовала сексуальная свобода. Он не видел целенаправленности послеоктябрьской сексуальной революции. Но формула Рейха: "авторитарное государство необходимо нуждается в авторитарной семье" нашла свое полное подтверждение в официальных советских текстах: "Страна достигла решающих успехов в деле строительства социализма... В этих условиях появилась возможность и необходимость во весь рост поставить и вопрос дальнейшего укрепления семьи, как ячейки, которая выполняет полезные общественные функции".127
Ханжеское целомудрие становится законом советской жизни. В 1926 г. американский актер Уил Роджерс, приехав в Москву, был поражен, обнаружив, что мужчины и женщины купаются в Москва-реке нагишом. Свою книгу о поездке он так и назвал: В России нет купальных костюмов.128 В 1926 г. они еще были, но одновременно существовала еще свобода нравов, которая десять лет спустя рассматривается как государственное преступление.
Меняется отношение к любви. Интимные отношения между мужчиной и женщиной отходят на далекий задний план, уступают место интимным отношениям между человеком и Вождем, человеком и Родиной. Выражение любви к Сталину приобретает чувственный, эротический характер. "Я пишу книги, - изливает свои чувства Александр Авдеенко, - я писатель... Все это благодаря тебе, великий воспитатель Сталин... Я люблю девушку новой любовью, я продолжаю себя в детях... все это благодаря тебе... И когда женщина, которую я люблю, даст мне ребенка, первое слово, которое он произнесет, будет: Сталин..."129 От Уинстона Смита, героя 1984, в конечном счете требуют только одного: чтобы он сменил объект любви, чтобы он предал любимую женщину и полюбил Большого брата. За четверть века до Орвелла Замятин изобразил эту ситуацию в романе Мы: герой предает любимую женщину и начинает любить Благодетеля.
Сталин был воплощением Родины, Родина была воплощением Сталина. Неудивительно поэтому, что "советский патриотизм" пробуждает те же эротические чувства, что и Вождь: "Советский патриотизм - это пламенное чувство безграничной любви, безоговорочной преданности к родной стране, глубочайшей ответственности за ее судьбу, за ее оборону - рождается в глубочайших недрах нашего народа... В нашей стране, советский патриотизм пылает могучим пламенем. Он движет вперед жизнь. Он греет моторы наших боевых танков, наших тяжелых бомбардировщиков, наших крейсеров, заряжает наши орудия..."130
Вильгельм Рейх, отметивший, что подобные чувства не имеют ничего общего с естественной любовью к родной стране, сравнил их с эрекцией импотента, возбужденного специальными средствами.131 Рядом с пламенными и политически правильными чувствами к объектам, назначенным государством, не остается места для естественных чувств. Советская литература активно участвует в "разоблачении" личных отношений, любви, как индивидуалистических чувств, отрывающих человека от работы и коллектива. Моделью советского положительного героя становится Павлик Корчагин, парализованный импотент, живущий только любовью к коммунизму и партии.
В статье Владимира Померанцева Об искренности в литературе,131 первой ласточке оттепели, советская литература упрекалась в лживости, в частности, из-за ее отношения к любви как чувству подчиненному работе на благо государства. Повесть И. Оренбурга Оттепель,133 давшая название эпохе, произвела огромное впечатление на читателей, ибо была повестью о любви, рассказывала о запретном до сих пор сюжете. С безошибочной интуицией великого писателя Владимир Набоков выбрал два - из бесчисленного ряда - примера советской эротики. Первый из романа классика советской литературы Федора Гладкова Энергия (1932 - 38): "Молодой рабочий Иван схватил дрель. Едва он коснулся поверхности металла, как взволновался и дрожь возбуждения прошла по его телу. Оглушающий шум дрели отбросил от него Соню. Потом она положила руку ему на плечо и коснулась завитка волос за ухом... Молодых людей как бы пронзил в одно и то же мгновение электрический удар. Иван глубоко вздохнул и еще крепче сжал в руках инструмент". Второй отрывок из повести Сергея Антонова Большое сердце (1957) : "Ольга молчала. - Эх! - вскричал Владимир. - Почему ты не можешь любить меня так, как я тебя люблю. - Я люблю мою родину - ответила она. - Но я тоже - воскликнул он. - Но еще я люблю... - начала Ольга, освобождаясь из объятий молодого человека. - Что? - спросил он. - Ольга подняла на него прозрачные голубые глаза и быстро ответила: партию".134
Советские люди продолжали влюбляться, вступать в брак, плодить детей. Многим казалось, что семья остается единственным убежищем человека. Но государство уже проникло в семью, стало ее полноправным членом, более того - начало диктовать нормы поведения, определять характер отношений, давать поручения, назначать задачи. Антон Макаренко в Книге для родителей называет главным отличием советской семьи от буржуазной "характер родительской власти": "Наш отец и наша мать уполномочены обществом воспитать будущего гражданина нашего отечества, они отвечают перед обществом".135 Родители превращаются в функционеров, выполняющих волю "общества".
В 1937 г., когда была опубликована Книга для родителей, террор в стране достиг высшей точки, общество было раздроблено, атомизировано. Государство приступило к формированию из песчинок, атомов, нового организма - советского коллектива, подменившего общество. Миллионы арестованных оставляли за собой дома, "на свободе" десятки миллионов членов семей, заклейменных "родственников врагов народа". В 1934 г. в уголовный кодекс вводится понятие "ЧС" - член семьи изменника родине, который подлежит наказанию136 только за родство с врагом. Поскольку "врагом" мог быть каждый, возможность влюбиться во "врага" или в родственника "врага", вступить в брак с "подозрительным", потенциально опасным, угрожали каждому и каждой. Введение паспортов для городских жителей закрепостило деревенских жителей - колхозников, не имевших паспортов и права жить в городе. Возможности браков между городскими и сельскими жителями резко сократились. Возникли непреодолимые, либо преодолимые с огромным трудом, препятствия, на пути браков между обитателями разных городов, поскольку разрешение на переезд из города в город, отмечаемое в паспорте, строго ограничивалось.
В дореволюционной России, как во всех странах мира, классовые, сословные различия, барьеры были очевидны, как очевидны были возможности или невозможности их преодоления. В первые послереволюционные годы легко различимой была линия отделявшая пролетариат - "класс-гегемон" от "бывших", "лишенцев". В 30-е годы государство обрело власть называть врага. Потенциальным врагом был каждый.
Рождается советский быт - мир, в котором живет советская семья. Советский человек знает, что - как писал А. Твардовский - "В ущерб любви к отцу народов - любая прочая любовь".137 Он знает, что арест даже дальнего родственника, не говоря о члене семьи, грозит ему, его родственникам, неисчислимыми бедами. Одновременно он знает, что "жить стало лучше, жить стало веселей": об этом сказал Отец-Сталин.
В 1944 г., когда очевидность победы над Германией не вызывала больше сомнений, Сталин подводит итоги войны на семейном фронте. Утверждается новый кодекс о семье и браке, выражающий уверенность в победе советской семьи и доверие вождя к этой семье, как носительнице воли партии и государства. Все "свободы", сохранявшиеся от периода борьбы с буржуазной семьей, ликвидируются: отменяется развод, усиливается наказание за аборты, вводится понятие "незаконнорожденного ребенка", запрещаются браки с иностранцами. Новый кодекс узаконивает новую иерархию -утверждает принципиальное неравенство между мужчиной и женщиной. Сохраняется, естественно, право женщины выполнять все самые тяжелые и неприятные работы, но незамужняя женщина теряет право требовать алименты, теряет право вписать в документ родившегося ребенка имя отца, если он не состоял с ней в браке, она получает особое обозначение - "мать-одиночка".
Ограничение прав женщин осуществляется в условиях резкого падения числа мужчин, вызванного чудовищным кровопусканием войны. Согласно первой послевоенной переписи, в результате войны 15 млн. женщин либо потеряли мужей, либо не смогли найти мужа. Александр Довженко в фильме Поэма о море рассказывает об этом: "Не надо мне дворца, - говорит с тоской молодая женщина Христина. - Ни кресел мягких, ни картин. Ничего не надо. - Почему? - Я жинка молодая. - А что тебе надо? - Не знаете? Могу при всех сказать... - Чоловика! - послышался голос пожилой колхозницы. Трудно спать ей без живого тела".
Государство нуждается в возмещении человеческих потерь, но в то же время "проявляет заботу об укреплении советской семьи". Мужчинам дается возможность безнаказанно иметь внебрачных детей, для женщин это сопряжено с чувством вины, незаконного поведения, осуждаемого "коллективом".
Сталинский кодекс был после смерти Отца народов постепенно смягчен: разрешены аборты, значительно облегчено расторжение брака при согласии обоих супругов, не употребляется понятие "незаконнорожденный ребенок". Советская семья приняла свою окончательную форму.
Изменения, происшедшие во внутрисемейных отношениях и в отношениях между семьей и государством, связаны с тем, что государство ощущает себя полноправным членом всех советских семей. Некоторые историки говорят о том, что в послесталинское время, в особенности в 60-70-е годы, семья в Советском Союзе превратилась для многих в крепость, в место, куда можно скрыться от тоталитарного государства. Если согласиться с образом семьи-крепости, то придется дополнить его: это крепость, которая закрыла ворота уже после того, как в нее проникло государство. Свидетельство изменений, происшедших в последние десятилетия, это изменение отношения к Павлику Морозову. Он по-прежнему остается героем, моделью. Но сегодня от "Павликов Морозовых" не требуют доноса на членов своей семьи, а всего лишь на "чужих". Стремление правящего слоя передать "по наследству" привилегированное положение в стране, выражается в нежелании воспитывать доносчиков на собственных родителей. Известно, зато, немало случаев доносов старших на младших.
Все главные особенности советской семьи сталинского времени сохранились и в 80-е годы. Социалистическая семья провозглашена "семьей высшего типа",138 наиболее "прогрессивной".139 Она - официально - представляет собой "коллектив". Изданный для массового читателя Словарь - справочник о браке и семье категоричен: "Член семьи - участник семейного коллектива".140 Как и в каждом другом советском коллективе (например, в "трудовом коллективе") , высшей инстанцией является партия. Баллада А. Галича Красный треугольник, рассказывающая о том, как общее собрание, после вопроса "Свободу Африке", рассматривает "дело" об измене мужа жене и как окончательное решение принимается секретарем райкома партии, точно отражает реальность: уверенность партии в ее праве решать все вопросы, в том числе самые интимные, согласие с этим значительного числа советских граждан. "Трудные семьи у нас на учете, - заявляет в документальном фильме Путь к людям секретарь Перовского райкома КПСС, - они нам все известны".141 "Трудные семьи" - те, в которых имеются личные проблемы, конфликты, споры. Обращение в партийный комитет за помощью, советом, решением - повседневная практика. После того, как Правда опубликовала письмо женщины с вопросом: "Так обязана ли партийная организация интересоваться" личной жизнью - хороший ли он отец, заботливый ли муж?142 поток писем хлынул в редакцию - все единодушно считали, что "двух мнений быть не может".143 Рецензент фильма Влюблен по собственному желанию считает, что авторы поставили важный вопрос: "Можно или нельзя управлять таким традиционно неуправляемым чувством как любовь?" И приходит к выводу, что фильм, анализируя "вопрос как в практическом, так, пожалуй, и в научном плане", доказывает: управлять можно. И нужно.144
Формирование "советского человека" дело нелегкое -любовь "по собственному желанию" еще не изжила себя и продолжает свое шествие по Советскому Союзу. Но стремление контролировать всего человека не ограничивается желаниями и лозунгами. Рамки советского быта создают условия, позволяющие государству вмешиваться в семейную и интимную жизнь граждан.
Равноправие полов, одно из немногих "завоеваний" Октября, которых никто не оспаривает, привело к одному из самых поразительных парадоксов советской системы. Основную тяжесть жизни в СССР несут женщины, не имеющие практически никакого голоса в решении вопросов, их касающихся. В начале 80-х годов больше половины рабочего класса страны составляли женщины, профессиональное образование в 1980 г. имело 59% женщин и только 41% мужчин. Женщины выполняют наиболее тяжелые физические работы. Во время визита Ю. Андропова одна из работниц московского станкостроительного завода рассказала Генеральному секретарю ЦК, что в ее цехе работают в основном женщины. "Мужчины не очень-то идут к нам работать," - объяснила она. На вопрос Андропова "почему?", работница ответила: "Им кажется, у нас очень тяжело, поскольку производство вредное, и они себя берегут". Отделочный цех, о котором говорила работница, использует вредные лако-краски, а шлифовальные машинки "весят два килограмма и при работе вибрируют так, что всего человека сотрясает". Типичные женские профессии - текстильщицы, уборщицы, колхозницы, но также - учителя, врачи, специальности малопрестижные и малооплачиваемые. Все административные должности - как в городе, так и в деревне, - не говоря о руководящих постах в партии, правительстве, экономике, женщинам практически недоступны.
"Наши женщины страдают от равенства", - объяснила анонимная москвичка шведским журналисткам, интересовавшимся положением советских женщин.146 Страдания вызваны прежде всего тем, что в дополнение к профессиональному труду советская женщина обязана выполнять все домашние обязанности. По подсчетам специалистов, рациональная величина затрат на домашний труд должна составлять не более 12,5 часов в неделю. По официальным данным, фактические затраты в Советском Союзе более чем в три раза выше.147 Советские экономисты пришли к выводу, что на домашнее хозяйство "мы тратим 275 млрд. часов в год - больше, чем на общественное (на него идет около 240 млрд.) ". Автор статьи, в которой приводятся цифры - мужчина. Поэтому, он считает необходимым добавить: "львиная доля этого труда лежит на женских плечах..."148 Приводимые данные - 1984 г. В 1979 г. - на бытовые работы тратилось 180 млрд. человеко-часов.149 Прогресс не вызывает сомнений. "Домашнее хозяйство", о котором говорит статистика, - это покупка товаров, которых нет в магазинах, приготовление пищи, стирка, уборка. Планы улучшения "бытового обслуживания" предусматривают возможность "сокращения времени на домашнее хозяйство" на 8,5-9 млрд. часов в год.150 Ничтожность этой "запланированной" цифры говорит сама за себя.
Государство определяет характер семейной жизни, планируя жилищное хозяйство. Несмотря на улучшение положения по сравнению со сталинским временем, даже советская печать не скрывает, что "для многих жилищная проблема остается еще очень острой".151 Это связано в частности с сокращением жилищного строительства в последние годы: "за два года текущей пятилетки введено в эксплуатацию почти на 13 млн. м2 жилья меньше, чем планировалось".152 Главное, однако, в том, что по-прежнему государство планирует жилищную программу не в комнатах, а в квадратных метрах. Новый жилищный кодекс СССР 1983 г. повысил максимальный размер жилой площади на человека с 9 до 12 м2, но минимальная норма, например, в Краснодарском крае 6 м2.153 Это значит, что семья из 3-4 человек, состоящая из 2-3 поколений, вынуждена жить - в лучшем случае - в 2 комнатах. По официальным данным, жилищное строительство в последнее десятилетие сокращается. Это значит, что в нынешнем столетии не будет выполнено старое обещание дать каждому члену семьи отдельную комнату, а каждой семье - отдельную квартиру. Причем обещание было дано городским жителям - в колхозной деревне нет даже понятия "отдельная комната".
Предельная иерархизация советской системы привела к созданию настоящих каст, строго ограничивающих "смешанные" браки. Новая советская "знать" не смешивается с плебсом. Все реже становятся возможными - из-за социальных барьеров - браки между рабочими и "образованными", между колхозниками и городскими жителями.
Государство определяет характер семейной жизни, определяя нормы половой морали, строго регулируя сексуальное воспитание. Е. Замятин представил в романе Мы Единое государство, в котором половая проблема была решена введением "Lex sexualis": "Всякий из нумеров имеет право - как на сексуальный продукт - на любой нумер".154 Советский Союз не достиг еще уровня Единого государства. Тем не менее, условия материальной жизни, разрушающие семью, продолжающееся несоответствие числа мужчин и женщин (в 1979 г. на 100 мужчин приходилось 115 женщин155) , свобода разводов (на каждую тысячу браков, заключенных в 1981 г., было зарегистрировано 333 развода156), ведут к тому, что учебник научного коммунизма называет "вызреванием и формированием новой моногамии".157 Учебник учитывает, что в 1963 г. один развод приходился на девять браков.158
Легкость нравов сочетается с беспощадным государственным осуждением "безнравственности", "аморальности", под которой понимается все, что связано с половой жизнью. В период "оттепели" объяснялось, будто Сталин виноват в том, что "сокровища античной скульптуры были объявлены порнографией, потому что они не были скрыты от взоров рубашками и штанами".159 Профессор анатомии, эмигрировавший в США, рассказывает, что в московском медицинском институте на экзаменах никогда не задают вопросов о строении половых органов.160 Врач-сексолог М. Штерн был свидетелем обморока советской женщины, увидевшей журнал с фотографиями голых мужчин и женщин.161 В то же время, как свидетельствует современная литература, супружеские измены происходят с необыкновенной легкостью. Не устояла я, - признается жена мужу, узнавшему об измене жены с незнакомцем. - Не устояла... Будто не я была..."162
Более 20 лет боролись врачи и педагоги за введение в школах сексуального воспитания, за публикацию популярных брошюр о половой жизни. В конце 70-х годов были сделаны - без успеха - попытки говорить со школьниками на "стыдливые" темы. Были выпущены брошюры, написанные специалистами. Педагог С. Тылкина в Беседах о любви, рассчитанных на юных читателей, объясняет, что "близкие отношения между юношами и девушками могут помешать учебе". К тому же, утверждает педагог: "Физиологическая сторона играет в любви между мужчиной и женщиной подчиненную роль". Психиатр-сексолог Н. Ходаков в книге Молодым супругам категоричен: "Стремление к получению сексуальных удовольствий и прежде всего к оргазму, не является основным в половой жизни". Кандидат философских наук В. Чертков в брошюре О любви говорит о том, что играет "главную роль": "Половой инстинкт, по Марксу, очеловечен совместным трудом и борьбой мужчины и женщины".163
Присутствие государства в семье распространяется на самые интимные стороны жизни. В 1966 г. А. Косыгин отказался от имени СССР подписать Хартию населения, подготовленную ООН и направленную на улучшение контроля рождаемости. Он объяснял это тем, что деторождение - частное семейное дело, которое не должно быть объектом планирования - государственного или международного.164 Действительной причиной было нежелание оставить планирование семьи мужу и жене, согласиться с тем, что это частное дело. Упорное нежелание организовать производство противозачаточных средств, разрешая аборт, объясняется не техническими трудностями, но желанием контролировать человека. По свидетельству врачей, советская женщина делает в среднем 6-8 абортов в течение жизни. Доступная и дешевая операция, которая делается кюреткой, как в девятнадцатом веке, требует предварительно регистрации в больнице, т. е. контролируется государством.
В феврале 1980 г. в рижской газете появилась рубрика "Знакомства", в которой можно было напечатать объявление о желании познакомиться с одинокой женщиной, одиноким мужчиной. Много лет велись разговоры о создании подобной "службы знакомства". Мешали взгляды "идеологические": в советском обществе, как утверждают социологи, нет причин для одиночества, ибо "нет каких-либо классовых или экономических преград для межличностных отношений".165 В 1970 г., когда Литературная газета впервые провела анкету среди читателей - 20% высказались против подобного способа знакомства, как неморального. Через семь лет - против высказался лишь один процент. Первые же анкеты с вопросом: "чувствуете ли вы себя одиноким (ой) ?" принесли неожиданный ответ: 35% мужчин и 43% женщин ответили: "да".166 В советской литературе описываются примеры трагического одиночества советских людей, в том числе и - в семье. Писатели-мужчины возлагают вину на женщин. Василий Шукшин, один из талантливейших советских писателей 60-х годов, обвинял женщин в излишней привязанности к земным благам, к вещам, в том, что они связывают мужчину, отнимая даже ту свободу, которая остается в рамках государственного контроля. Павел Нилин (Дурь), Владимир Войнович (Путем взаимной переписки) дополняют женский образ Шукшина живописными чертами, убедительно свидетельствующими о полной несовместимости женщины и мужчины в советской семье. Женщина - хранительница домашнего очага становится в представлении мужчины олицетворением цепей, которые он вынужден нести. Не имея отваги бунтовать против государства, он воюет с женой.
Самиздатовские женские журналы, появившиеся в конце 70-х годов, принесли свидетельства о трагическом положении советской женщины. Через шесть десятилетий после праздника "освобождения", "равноправия", "свободной любви", женщины свидетельствовали о реальности. О кошмарных условиях, в которых происходят роды, об унижениях, связанных с получением необходимых бумаг для аборта, о самой операции без анестезии ("одновременно абортируются по две, а то и шесть женщин в одной операционной. Кресла расположены так, что женщины могут видеть все, что происходит напротив"167), о яслях, в которых разворовывают пищу, предназначенную детям,168 о пособии размером в 5 рублей в месяц, выдаваемом - после множества формальностей и унижений - на содержание внебрачного ребенка.169 Составители самиздатовских журналов, авторы статей в них, возлагают вину на мужчин, на патриархат, который "выродился в фаллократию".170 Они дают объяснение, какое дают западные феминистки, борющиеся за свои права в демократических странах.
Значительно более убедительное объяснение положения женщины в СССР, причин войны между полами, можно найти в повести Валентины Ермолаевой Мужские прогулки. Советская писательница может рассказывать о тяжелом положении женщины только намеками. Она описывает женщин, выносящих тяжесть системы, но страдающих прежде всего потому, что они не получают от мужчин ничего: ни помощи, ни участия, нежности, любви. Валентина Ермолаева объясняет отношение мужчины к женщине советским воспитанием. Тем, что советский мужчина остается ребенком на всю жизнь. "Как может быть внутренне свободным человеком, - говорится в повести, - если с самого детства его учат лишь дисциплине. Дома - нельзя, не трогай, не смей! В садике - Фиалков, подтянись, возьми соседа за руку! Фиалков, ну что ты за человек, опять отстал, что ты там не видел, ну, улица, ну, люди, ну, идут. Все дети как дети, один он глазеет по сторонам! В школе - Фиалков, ты свое воображение дома оставляй, а на уроке слушай, что тебе говорят, и делай, что велят старшие! В институте - Фиалков, вы что, умнее всех? Не задавайте глупых вопросов! У нас коллоквиум, а не вечер вопросов-ответов!"171
А потом советский мужчина, воспитанный в духе подчинения старшим - женится и остается капризным ребенком, вымещающим на жене все обиды, унижения, свою подчиненность. И только государство - партия - остается арбитром, судьей, исповедником.
Советские социологи пришли к выводу, что "наиболее опасным врагом семьи в настоящее время является алкоголизм".172 На этот счет ни у кого в Советском Союзе нет никаких сомнений. Всесоюзная конференция по проблемам коммунистического воспитания сочла необходимым констатировать важный фактор "коммунистического воспитания": "В среднем по СССР каждый десятый рубль советской семьи тратится на спиртные напитки. В деревне же на спиртное идет до 30% всех доходов семьи. Ежегодно 12-15 процентов взрослого населения попадает в медицинские вытрезвители".173 Нет нужды подчеркивать, что это - официальные цифры. Независимые исследования рисуют еще более понурую картину.
Советские социологи отмечают, что "причина алкоголизма окончательно не установлена".174 Несомненно, есть много причин. Но нельзя не обратить внимания на странный феномен: в условиях хронического дефицита всех продуктов и товаров в советских продовольственных магазинах, как в городе, так и в деревне, всюду имеются спиртные напитки. Необходимость выполнения плана при отсутствии других продуктов вынуждает продавать как можно больше всегда наличного алкоголя. Он является, по выражению самиздатовского автора, "товаром номер один".175 В 1972 г. доход от торговли алкоголем составил 19 млрд. рублей, превышая расходы на здравоохранение и социальное обеспечение.176
Татьяна Мамонова, советская феминистка, один из редакторов журнала Женщина в СССР, высланная вместе с двумя другими редакторами из Советского Союза, соглашаясь с тем, что мужчины в СССР пьют, чтобы облегчить существование в условиях советской системы, добавляет, что женщины живут в еще более трудных условиях. Но пьют -меньше.177
Советские условия позволили провести то, что можно назвать биологическим экспериментом. Несмотря на то, что женщины несут несравненно большую тяжесть, чем мужчины, разрыв между продолжительностью жизни мужчины и женщины в Советском Союзе достиг размеров, неизвестных ни одной другой развитой стране: женщины - в 1980 г. - жили на 12 лет больше, чем мужчины.178 Важно отметить, что этот разрыв увеличивается: в 1968-1971 гг. он составлял девять лет.179 Увеличение разрыва продолжительности жизни между женщинами и мужчинами в СССР происходит одновременно с общим сокращением ее средней продолжительности и ростом смертности. По официальным данным, в 1981 г. на 1000 человек приходилось 10,2 умерших,180 в то время как в США - 5,68 умерших.181 Характерная черта советской демографии - снижение рождаемости. Официальное ее объяснение - вина женщин: "Основным фактором снижения рождаемости в СССР послужил рост занятости женщин в общественном производстве, обусловленный предоставлением женщинам равноправия в политической, культурной и экономической областях, повышением их образовательного и культурного уровня".182 Трудно было бы обвинить женщин в резком росте смертности детей: по официальным сведениям, в 1970-75 гг. детская смертность увеличилась на одну треть. Не имея возможности обвинить матерей в смертности детей, не желая дать подлинное объяснение - острый кризис советской медицины, вызванный сокращением ассигнований, идущих на армию и вооружение, - советские руководители приказали прекратить (с 1975 г.) публиковать статистические данные о детской смертности.
Женщины значительно более законопослушны, чем мужчины; несмотря на дополнительную тяжесть домашних работ, они прогуливают гораздо реже, чем мужчины, они гораздо реже меняют место работы. Женщины составляют прочную базу советской системы. Их роль хранительниц домашнего очага, хранительниц остатков моральных ценностей, используется государством для упрочения власти.
Партия настойчиво, упорно, непрерывно твердит о своей обязанности - о своем праве - не спускать глаза с советского гражданина, где бы он ни был, что бы он ни делал. "Всем известно: человек занят на производстве треть своего времени, - пишет в Правде секретарь Крапоткинского райкома партии Москвы. - Остальное время он проводит дома. А чем он там занимается?" Секретарь райкома не согласен с теми, кто считает, что "это личное дело". Он утверждает: "Использование свободного времени, поведение в быту в общественном месте... вопрос общегосударственный требующий самого серьезного внимания партийных, советских, профсоюзных и комсомольских органов".183 Первый секретарь ЦК Белоруссии с гордостью сообщает, что "партийные и комсомольские комитеты, идеологические учреждения" городов и районов республики "стремятся охватить своим влиянием каждый микрорайон, квартал, двор, обеспечить полезное и разумное использование свободного времени, достичь предметного противодействия любым отклонением от норм коммунистической морали".184 Примерно полвека назад гитлеровский министр труда говорил то же самое: "Больше нет отдельных граждан. Время, когда каждый мог делать или не делать то, что ему хотелось, кончилось".185
Герой романа Мы, гражданин Единого государства, обозначенный номером Д-503,с недоумением говорил о прошлом человечества: "А это - разве не абсурд, что государство (оно смело называть себя государством!) могло оставить без всякого контроля сексуальную жизнь. Кто, когда и сколько хотел... Совершенно ненаучно, как звери".18* Советское государство еще не установило полного контроля над сексуальной жизнью граждан, не добилось еще полного контроля семейных отношений, свободного времени. Но не потому, что оно этого не хотело. Сопротивление человеческого материала оказалось более упорным, чем предполагалось на основании точных научных законов, вытекавших из марксистско-ленинского учения. Тем не менее - многое сделано: партия (государство) стала членом семьи.